|
Комментарии отключены
|
Сначала у меня возникло ощущение, что надо мной издеваются, потом было скучно, потом показалось, что что-то я уже видела в Трехгрошовой и Киже... а потом...
Пространство спектакля теплое и неприютное одновременно. теплое — из-за фактуры. Деревянное. Но пустое, где нет места жизни. Последний дом — деревянный гроб. Шкафчики-гробики, откуда появляется Чичиков. Не хрестоматийный — приземистый, с брюшком и наметившейся лысинкой, а высокий, стройный, с подвижным лицом, при этом остающимся невыразительным, и очень пластичный. Его чемоданчик, откуда извлекаются деньги и куда складываются бумаги больше похож на ноут-бук. Открываешь — и внутри все освещается призрачным голубоватым светом.
На сцене — столы, простые деревянные, которые или сдвигают, или разносят в разные стороны; пианино (почти незаметное) и микрофон.
Собственно, это путешествие не столько по стране, сколько по закоулкам души героя. То в ней проснется бесплодный мечтатель, то рубаха-парень, притягивающий и отталкивающий в одно и то же время, то расчетливый Собакевич, то Плюшкин.
Всех персонажей играют мужчины. И здорово им это удается. Порой одной черточкой, одним жестом дается характер. Обостренный, близкий к гротескному, и тем не менее живой.
Лирический отступления даются в виде зонгов. При чем, если весь спектакль идет на латышском (а это спектакль Латышского нацтеатра), то зонги на русском. Получается такая партитура спектакля занимательная.
А финал... когда сначала один, а следом остальные артисты, поют заключительный монолог автора: «Русь, чего ты хочешь от меня?». С залом творится что-то невооборазимое.
Пространство спектакля теплое и неприютное одновременно. теплое — из-за фактуры. Деревянное. Но пустое, где нет места жизни. Последний дом — деревянный гроб. Шкафчики-гробики, откуда появляется Чичиков. Не хрестоматийный — приземистый, с брюшком и наметившейся лысинкой, а высокий, стройный, с подвижным лицом, при этом остающимся невыразительным, и очень пластичный. Его чемоданчик, откуда извлекаются деньги и куда складываются бумаги больше похож на ноут-бук. Открываешь — и внутри все освещается призрачным голубоватым светом.
На сцене — столы, простые деревянные, которые или сдвигают, или разносят в разные стороны; пианино (почти незаметное) и микрофон.
Собственно, это путешествие не столько по стране, сколько по закоулкам души героя. То в ней проснется бесплодный мечтатель, то рубаха-парень, притягивающий и отталкивающий в одно и то же время, то расчетливый Собакевич, то Плюшкин.
Всех персонажей играют мужчины. И здорово им это удается. Порой одной черточкой, одним жестом дается характер. Обостренный, близкий к гротескному, и тем не менее живой.
Лирический отступления даются в виде зонгов. При чем, если весь спектакль идет на латышском (а это спектакль Латышского нацтеатра), то зонги на русском. Получается такая партитура спектакля занимательная.
А финал... когда сначала один, а следом остальные артисты, поют заключительный монолог автора: «Русь, чего ты хочешь от меня?». С залом творится что-то невооборазимое.
Серебреников иронично рассматривает наши национальные недостатки, крутит их и так и сяк и помогает изживать их. А в канву «Мертвых душ» органично вплетается и «Вий», и «Женитьба». Одной сценой, моментом. Панночка-невеста вопиет: Я не вижу его. Ей открывают глаза, и она буквально всасывает в себя душу героя. А он, вдруг обнаружив возможность побега, выпрыгивает в окно, словно Подколесин в «Женитьбе».
|
2 Фев 2011
|